Николай Константинович Якунин

Якунин Николай Константинович

Якунин Николай Константинович

Якунин Николай Константинович родился 6 августа 1920 года в г. Городищи Пензенской области. Здесь прошло его детство, здесь пошел в школу, учился, набирался знаний. Здесь же впервые познакомился с чудесами техники – трактором, автомашиной, самолетом. Это все очень поразило детское воображение, и тогда зародилась мечта связать свою будущую жизнь с техникой. Увлекался авиамоделизмом, планеризмом, лыжами, коньками, парусным спортом. Поступил в Архангельский лесотехнический институт. Но началась Великая Отечественная война, и студентом четвертого курса ушел добровольцем на фронт. Служил на Карельском фронте в лыжных и авиационных частях, участвовал в обороне Заполярья, в боях за освобождение Карелии, в форсировании реки Свирь. Получил ранения, лечился в госпиталях…

В 1945 году, вернувшись с фронта, продолжил обучение в Ленинградской лесотехнической академии и с отличием окончил её в 1948 году.

В 1948 – 1960 гг. работал в Центральном научно-исследовательском институте механической обработки древесины (ЦНИИМОД, г. Химки Московской области) младшим научным сотрудником, старшим научным сотрудником, заведующим лабораторией. Там же окончил аспирантуру. В 1954 году было присвоено звание кандидата технических наук. Были выполнены крупные комплексные научно-исследовательские работы по созданию, монтажу и внедрению в производство нового лесопильного оборудования.

1960 – 1972 гг. – директор Всесоюзного научно-исследовательского и конструкторского института деревообрабатывающей промышленности (ВНИИДМаш, г. Москва). Под его руководством и личном участии впервые в стране были созданы и поставлены на серийное производство сложные комплексы оборудования для производства древесностружечных плит, пиломатериалов, мебели, заточного оборудования. Преподавал во Всесоюзном институте повышения квалификации работников лесной промышленности. В 1992 году приглашен на работу в Центральный научно-исследовательский технологический институт (ЦНИТИ).

Будучи настоящим ученым и практиком опубликовал более
250 научных трудов. Присвоено ученое звание профессор, почетный доктор технических наук, Заслуженный работник лесной промышленности РСФСР, Почетный академик РАЕН, Почетный машиностроитель России. За участие в Великой Отечественной войне, за боевые заслуги, за заслуги в деле совершенствования и развития деревообрабатывающей отрасли отмечен
32 правительственными наградами.

 

Из книги воспоминаний Н.К. Якунина "Борьба в пути"

"…В Красную армию пошел добровольцем в сентябре 1941 года с четвертого курса Архангельского лесотехнического института. По комсомольскому набору 26 сентября 1941 года мы прибыли в Октябрьский райком г. Архангельска, затем в военкомат.

В конце декабря 1941 года нам выдали оружие: винтовки, гранаты, ручные пулеметы. По нему провели краткие занятия. Это было возложено на младших командиров и командиров взводов…

Карелия. Мурманское направление, январь 1942 г.

Карелия. Мурманское направление,
январь 1942 г.

...Занятия с оружием, лыжная подготовка, лыжные походы и политзанятия проводились регулярно. Частенько практиковали лыжные походы с ночлегами в лесу. Надо было соорудить примитивный шалаш или разместиться под ветвистой елкой и не замерзнуть. В таких походах сон был прерывистый, на 1-1,5 часа. Затем принудительный подъем, разминка (чтобы не замерзнуть) и снова отдых. Это было мучительно трудно переносить, но позволяло правильно себя вести в боевых условиях и позже сильно приго­дилось при выполнении различных заданий. К винтовкам патроны, а к гра­натам взрыватели не выдали. Тренировочные стрельбы не проводили, неко­торые в своей жизни до этого не сделали ни одного прицельного выстрела.

В начале января 1942 года поступила команда: "Собрать вещи, взять оружие, ждать прибытия поезда для погрузки и отправки на Карельский фронт".

Наш состав отправился в путь около шестнадцати часов. Прощай, Архангельск.

Солдаты где-то набрали дров, размуровали буржуйку, закрыли дверь, в вагоне стало тепло, но темно. Открыли дверку печки, появился слабый свет от её пламени. У печки дежурили постоянно и на каждой остановке пополняли запас дров. Дежурные менялись по расписанию. Почти сутки ехали до станции Обозерская. От нее в сжатые сроки был проложен желез­нодорожный путь в сторону города Беломорск (станция Сорокская). Ранее сюда надо было ехать через Вологду, а эта дорога, сократила путь до Беломорска примерно в три-четыре раза.

В Обозерской стояли несколько часов. Наконец сигналы поезда воз­вестили об отходе. Поехали на запад по новой дороге. Она была плохо оборудована, проходила по болотам и мхам, поезд шел очень медленно. Волнистость дороги была очень хорошо видна. Иногда на разъездах нас объезжали другие составы. При их движении было видно вертикальное ко­лебание путей. До Беломорска ехали почти двое суток. По дороге много населенных мест, деревень, местами наш состав входил в лесные массивы, но все же (как сохранила память) больше была равнина, покрытая снегом, под которым лежали болота и мхи. Нас сопровождала мрачная, хмурая по­года с низкой облачностью.

Около Беломорска тревожные свистки паровоза оповестили о появле­нии немецких самолётов. Состав встал. Подали команду выйти из вагонов и рассредоточиться. Появились два немецких самолета, пролетели низко, на бреющем полете сделали несколько пулеметных очередей, которые никого не задели. Последовала команда: «По вагонам», и мы поехали дальше. В Беломорске поменяли паровоз, который повез нас дальше на север.

Справа и слева мелькают маленькие населённые пункты, северные деревни со своеобразными строениями, днем на разъездах и станциях под­ходят местные жители. Предлагают вареную картошку, морковь, соленые грибы, клюкву, моченую бруснику, иногда печеную рыбу.

Те, у кого были деньги, покупали эти соблазны. За станцией Кемь начали появляться возвышенности, огромные валуны. У станции Жемчужина появились большие скалистые горы с крутыми, местами почти вер­тикальными, склонами.

До города Кандалакша ехали почти двое суток. Прибыли сюда в первой половине дня. Окрестности своеобразные, кругом высокие сосны. Со стороны поезда видны деревянные одно-, двухэтажные дома, здания барачного типа, различные сараи, навесы под поленницами, дворы. Погода была хмурая.

Наш эшелон прибыл в Мурманск примерно в двадцать один час. Город, благодаря светомаскировке, был в полной темноте. Единственным освещением были проблески ночного неба, периодически освобождавшегося от туч. Разгружались до утра. Представители командования, встречавшие эшелон, отвели нас на улицу Зеленая и разместили в каких-то двухэтажных деревянных домах с квартирной планировкой почти без стекол в окнах. Мороз был за –20 °С, жуткий холод. Солдаты пошли добывать дрова. Темно, ничего не видно. Стали отрывать доски от сараев, двери от пустующих домов и бараков, доски, которыми зашивали разбитые окна. Постепенно согрелась растопленная печь, стало теплее, начал одолевать сон и солдаты наших двух отделений, прижимаясь друг к другу, расположились на полу на своих шинелях, положив под голову вещевой мешок. Спали очень крепко. В Мурманске пробыли около двух недель. Местность холмистая, с высокими сопками. Опять ежедневные лыжные занятия с полной боевой выкладкой. Многократные подъемы на высокие сопки и спуски с них. Для многих это было непосильным делом. Особенно боялись спусков. Этим почти никто не владел, и солдатам они давались с огромным трудом. Нас, нескольких инструкторов, обязали про­водить интенсивные занятия по технике подъема и спуска с больших со­пок и гор. Многим это давалось тяжело. Но таков был состав «лыжников» нашего и других батальонов. Вскоре нам выдали боеприпасы и кожаные ботинки (мы не знали, зачем они нам в жуткий холод) и на каких-то судах ночью переправили на другой берег широкого залива. Отойдя от берега около трех-пяти километров, объявили привал. Он продолжался до рас­света. Утро было хмурое, с сильным ветром. Повара раскочегарили поле­вые кухни. Нас накормили, и мы без строя, цепочкой, в рассыпную на­правились к линии фронта. Позже командиры сообщили, что пойдем к сопке 314. Нас рассредоточили, приказали вырыть в снегу окопы на воз­можную глубину. Вскоре начался обстрел. Один из зарядов разорвался около моего окопа. Оглушило. Очухался в волокуше, которую тащил какой-то солдат. Стал одолевать ужасный кашель. Вероятно, я долго лежал в снегу, замерз и застудил легкие. Через некоторое время меня доставили в госпиталь с сильными приступами кашля и высокой температурой и жуткими болями в спине. Пребывание в госпитале особенно врезалось в память.

Н.К. Якунин. Аэродром Белое море (под Кандалакшей, Карелия, октябрь 1942 г.

Н.К. Якунин. Аэродром
Белое море (под Кандалакшей,
Карелия, октябрь 1942 г.

Госпиталь находился в Мурманске, в центральной части города в здании школы на ул. Челюскинцев, 14. Каждый день, днем и ночью противник яростно бомбил город. Лежа с ранениями, прикованным к постели, страшно было видеть и сознавать, что вражеские снаряды ведь летят в тебя! Но ничего не можешь сделать, ты перед ними беспомощный. В этот момент промелькнула в голове вся жизнь. Ведь еще мгновение, взрыв и все… Слышны крики, стоны, кто-то зовет на помощь! Когда закончился налет, санитары спешно стали перетаскивать нас в безопасное место, подальше от окон. Едва успели, как снова налет вражеских самолетов и снова обстрел, бомбежка. Когда все стихло, обнаружили, пулеметными очередями обстреляны наши кровати, где мы находились минутами раньше. Трудно было осознать и поверить, что нам повезло!

В марте объявили: «Сегодня вечером госпиталь эвакуируют». Ждем. Налеты идут непрерывно. «Лай» зениток и разрывы зенитных сна­рядов стали привычными. От разрыва бомб здания иногда потряхивает. 'Санитары перенесли нас с четвертого этажа в подвал. Примерно в два­дцать часов одели, погрузили в машину и привезли к санитарному соста­ву, состоящему из обычных товарных вагонов. В них жуткий холод, тем­пература –40–45 °С, справа и слева от раздвижной двери размещены два ряда нар (в два этажа), а в середине установлена железная печка-буржуйка. Опять палят, разрывы бомб, непрерывные пулеметные очереди, привычный лай зениток. Нас спешно втолкнули в один из таких вагонов-теплушек, пре­дупредив, чтобы мы ничего не зажигали, не нарушали светомаскировку. При погрузке я заметил недалеко от нашего вагона какую-то снежную ку­чу. Санитары пояснили, что это замерз каменный уголь. Вдруг на улице стало светло как днем. Это немецкие самолеты сбросили осветительные ракеты на парашютах. Рядом раздался оглушительный, мощный взрыв. Ва­гон сильно тряхнуло, а потом на него что-то с треском упало. Так, под бомбежкой и обстрелом наш состав тронулся с места. В теплушке стоит лютый холод. Слышен юный успокаивающий женский голос медсестры. Кто-то стонет, просит помощи, но ничего не видно. В Кандалакше мы бы­ли утром. Стало светать. Попросили сестру растопить печку-буржуйку. Но сделать это быстро не удалось. Один из раненых солдат во время бомбеж­ки сполз с нар и «спрятал» свою забинтованную голову в печку, а вынуть ее не может. Вскоре объявили, что наш вагон заменят. У него смерзшейся глыбой каменного угля при взрыве бомбы пробило крышу. Печку разломали, больного освободили, вагон отцепили, а нас разместили по другим теплушкам. В Беломорске наш состав снова бомбили и обстреливали са­молеты. В конечном счете нас привезли в Архангельск и там разместили по разным госпиталям. Я попал в госпиталь, находившийся в одной из двухэтажных школ на Обводном канале. Поправлялся медленно. Частень­ко навещали архангельские друзья. Выписали в августе и опять отправили на Карельский фронт.

Много раз приходилось выполнять разные задания командования, пересекать линию фронта, находиться в нейтральной зоне стыков флангов между расположением частей, на минных полях, быть под бомбежкой, артиллерийским и пулеметным обстрелами, но не все запомнилось в таких де­талях как бомбежки в мурманском госпитале.

После форсирования реки Свирь и взятия Видлицы. Видлица, северный берег Ладожского озера, 1944 г. Слева направо: Мотренко (шофер), Тихомиров (командир роты, старший лейтенант), Андрей Иванин(старшина), Д.П. Потеряев (командир взвода, лейтенант) Н.К. Якунин (рядовой)

После форсирования реки Свирь и взятия Видлицы.
Видлица, северный берег Ладожского озера, 1944 г.
Слева направо: Мотренко (шофер), Тихомиров (командир роты, старший лейтенант), Андрей Иванин(старшина), Д.П. Потеряев (командир взвода, лейтенант) Н.К. Якунин
(рядовой)

Был еще один эпизод, о ко­тором я вспоминал, садясь в такси, когда водитель включает счетчик и ча­совой механизм начинает работать. Шел 1943 год, нас перебросили под Кандалакшу на двенадцатый километр в район горы Гремяха. Там разме­щался прифронтовой аэродром. Часто с него уходили на задание наши ночные бомбардировщики У-2. Этот легкий учебный самолет наши летчи­ки умело использовали для ночных бомбардировок врага. Немцы его боя­лись. Гора Гремяха знаменита тем, что в 1937 году за нее зацепился и по­терпел аварию наш дирижабль В-6. Южный склон крутой, обрывистый, местами отвесный, а перед ним приличная равнина, на которой было раз­мещено взлетное поле фронтового аэродрома. Северо-западнее горы овра­жистая низина и густой лес, где находился наш хорошо замаскированный склад боеприпасов и бомб. Аэродром иногда бомбили, но зенитки успешно его защищали.

Под Кандалакшей, прифронтовой аэродром у горы Гремяха, 8-й батальон авиаобслуживания, 1943 г.

Под Кандалакшей, прифронтовой аэродром
у горы Гремяха, 8-й батальон
авиаобслуживания, 1943 г.

На второй или третий день нашего прибытия на аэродром был на­лет. На следующий день утром меня вызвал начальник штаба. Вопрос, который он задал, был странным и неожиданным: «Вы с какого курса ин­ститута пошли в армию? Какой язык изучали?» Отвечаю: «С четвертого. Немецкий». - «Значит его должен знать. Вот тебе задание. В районе склада боеприпасов упала немецкая бомба. Она не разорвалась. Тебе ее надо обезвредить». Я сказал, что с бомбами никогда не имел дела и не знаю их устройства. Он пояснил: «Солдаты охраны, которые там были, сообщили, что на ней все написано и указано стрелками, ты разберешься. В части ты один имеешь незаконченное высшее образование». Поясняю, что я даже терминов не знаю, в надписях не разберусь. На это неожиданно услышал жесткий ответ начальника штаба: «Жить хочешь - разберешься. Выпол­няйте». Приказ есть приказ. Возражать, отказываться нельзя. Его надо выполнять. Сформировали группу в одиннадцать человек. Показали на­правление. Приблизились к границе бомбосклада. Дальше я решил идти один. Впереди неизвестность. Пошел в указанном направлении. Коленки трясутся, в висках стук, в голове сумбур. Кляну себя за то, что в докумен­тах указаны четыре курса института. Потом стал ругать себя за плохое отношение к занятиям по немецкому языку. Потом вдруг услышал тика­нье, а бомбы еще не видно. Нервы, зрение, слух напряжены до предела, а волосы от страха, наверное, стояли дыбом. Прислушался. Ясно слышу тиканье. Но оказалось, я слышу тиканье своих ручных часов. В лесу ти­шина, сквозь мучительное напряжение сознания и целенаправленное раз­мышление, как сквозь туман, прорывается чирикание птичек, но сознание на это даже не реагирует. Через несколько робких шагов я увидел эту бомбу и ясно услышал тиканье часового механизма. Сознание одолевает вопрос: «Когда она взорвется? Сейчас, через час или через сутки». Бо­рются два чувства: первое - убежать, но за невыполнение приказа трибу­нал, второе собрать всю волю в комок, напрячь память, разобраться в надписях и выполнить приказ. Внимательно осмотрел это смертельное чудище, которое так близко увидел впервые. Некоторые слова немецких надписей понял. Носовая часть цельная, гладкая, хвостовой стабилизатор погнут, но от корпуса не оторвался. Примерно в середине длины корпуса отверстие диаметром около пятидесяти-шестидесяти миллиметров, в ко­торое что-то ввернуто (вероятно, стакан взрывателя). В нем два отверстия в других местах корпуса есть отверстия диаметром около десяти-двадцати миллиметров, в которые ввернуты болты с прорезью для отвертки. На них тоже направлены стрелки и тоже что-то написано. Как бы мне сейчас при­годилось знание немецкого языка. Как я только себя не ругал за свою не­радивость. Сделал предположение: то место, куда больше всего направ­лено стрел, вероятно, и есть взрыватель. Пошел (точнее побежал) обрат­но, а механизм тикает. Сообщил оставшимся солдатам, что в надписях ничего не понял, что делать дальше не знаю. Принимаем решение – отта­щить бомбу примерно за километр и там взорвать. Значит снова идти к ней навстречу смерти. Но чем тащить? Когда мы сюда шли, то видели об­рывки телефонных проводов. Вокруг раньше стояли воинские части. Ве­роятно, при смене дислокации связисты собрали не все провода и остави­ли местами различные куски. В этих проводах центральная жила сталь­ная, довольно прочная. Стали собирать их обрывки, сплетать из них по­добие троса. С этим тросом длиной сорок-пятьдесят метров снова пошел к "смертельному чудищу", надежно закрепил его за искореженный стабили­затор и с дрожью в ногах побежал обратно к оставшимся солдатам. Вес бомбы на глаз около пятидесяти–ста килограмм. Здесь мне очень сильно пригодилось умение вязать морские узлы, приобретенное в период азарт­ного увлечения парусным спортом в 1936-1940 годах. Потащили волоком, она кувыркалась, а нам казалось, что тащим с большой осторожностью, как позволяла каменистая местность. Оттащили примерно на километр. Надо взрывать, а как? В каменистой земле с огромным трудом выкопали примитивный окопчик на три-пять человек, бруствер обложили камнями, остальных заставили уйти. Мы считали, что надо попасть во взрыватель. Значит надо вновь идти к бомбе и предполагаемым взрывателем повер­нуть ее к окопу, расположенному примерно в тридцати-пятидесяти мет­рах от нее. Иду, издали опять услышал тиканье. Значит перетаскивание не отразилось на часовом механизме, значит она, проклятая, живет.

Кестеньгское направление, станция Лоухи, июнь 1943 г.

Кестеньгское направление,
станция Лоухи, июнь 1943 г.

Подо­шел, с большим усилием повернул ее почти на 180°, а самого не покидает мысль, а вдруг сейчас ... и все! У места предполагаемого взрывателя тря­сущимися руками поставил палку-ориентир и без оглядки бросился бе­жать. В окоп я просто свалился после стремительного, панического бега. Успокоился, указал солдатам ориентир, предложил стрелять прицельно. Положили винтовки в исход­ное положение. Открыли рты. Стреляли без команд, как кому удобно, по ориентиру. После нескольких выстрелов палка-ориентир свалилась, ее подрезала чья-то пуля. Ориентира нет, идти к смерти снова, чтобы поста­вить ориентир не решился. Взрывателя не видно. Стали стрелять по пред­полагаемому месту расположения взрывателя. Вдруг оглушительный взрыв, мы смотрим друг на друга, шевелим губами, у всех руки подняты вверх, обнимаемся, к нам бегут наши солдаты, машут руками, что-то кри­чат, а мы не слышим ни их, ни друг друга. Нас оглушило взрывом. Слух со временем восстановился, но этот эпизод и даже местность моменталь­но всплывали в памяти, когда позднее садился в такси и водитель вклю­чал счетчик. Не скрою, при выполнении этого задания мне (уверен и ос­тальным) было очень страшно. Но это была рядовая, обыкновенная, солдатская работа. Надо было решать, выполнять, делать, а спросить не у ко­го, посоветоваться не с кем. Склад боеприпасов остался цел, а нам объя­вили благодарность.

В 1992 году я был приглашен в Кандалакшу на встречу с ветерана­ми Седьмой воздушной армии. Встреча прошла чудесно, прием местных властей был прекрасным. Были на местах боев, на реке Верман, где прохо­дила линия фронта, у братских могил, у наших бывших аэродромов, встречались с воинами, школьниками. Несмотря на торжественность мо­мента, память возвращала к прошлому, пережитому, выстраданному. В эти минуты комок подступал к горлу, слезы навертывались на глаза, не хватало самообладания, чтобы успокоиться и не выдавать своей слабости.

В один из дней мы с однополчанами поехали на двенадцатый километр к горе Гремяха. С огромным трудом, при­близительно, нашел место размещения склада боеприпасов и то место, где была ликвидирована бомба. Местность сильно заросла, ориентироваться было очень трудно. Съездили в Мурманск. Там, на улице Челюскинцев я нашел шко­лу, где был наш госпиталь, побывал в коридоре и в классе, где стояла моя кровать. По просьбе заместителя директора школы встретился с учениками, у которых в классе шел урок, и с огромным трудом, преодо­левая наступавшие слезы, рассказал им о пережитом здесь в 1942 году…"