Михаил Васьков: У каждой семьи была «своя» война

Воспоминания очевидцев бесценны

О Великой Отечественной вот уже четвертое поколение наших соотечественников знает лишь по книгам, кадрам хроники, кинофильмам и рассказам ветеранов. Все дальше и дальше уходят от нас «сороковые-роковые». И с каждым годом, увы, все меньше и меньше среди нас участников и очевидцев тех великих – одновременно трагических и героических событий. Поэтому сегодня их свидетельства о сражениях, о фронтовых буднях, о ежедневной напряженной работе в тылу (где тоже ковалась победа!) становятся поистине бесценными. И это не какая-то «вечная зацикленность русских на военной теме», как издавна любят представлять дело на Западе, а настоятельная необходимость – ведь сейчас «партнеры» пытаются не просто принизить наш вклад в Победу над нацизмом, а совсем украсть ее.

Пользуясь тем, что большинство ныне живущих на планете родилось уже после войны, и, разумеется, не могут иметь личных впечатлений, «средства массовой дезинформации» ежедневно вколачивают в головы новым поколениям лживые постулаты, что мир от коричневой чумы, де, спасли исключительно «рядовые Райаны», а Аушвиц освобождали… украинцы (!), что пособники нацистов из всем известных регионов, носившие эсэсовскую униформу, были вовсе не военными преступниками, а «защитниками свободы», которые лишь «отстаивали общеевропейские ценности от большевизма», ведь агрессором был… сам СССР!

В нашей стране, пожалуй, нет ни одной семьи, по которой бы не прокатилась катком та война. Каждая семья до сих пор свято хранит память о своих родных, погибших на фронтах, пропавших без вести, сгинувших в лагерях, сожженных в гетто, умерших от голода и холода в блокаду, от истощения в оккупации, да и в тылу… И у каждой семьи есть своя история войны, своя правда о ней и, если хотите, свои «выученные уроки». Например, для меня, рожденного в семье интернациональной, с множеством самых разных корней, которые и могли столь причудливо переплестись только в такой многоукладной и многовекторной стране, как Россия, с детства  был абсолютно чужд любой национализм. И именно благодаря такой «антинацистской прививке» мы, внуки Великой Победы, сегодня легко узнаём нацизм, даже когда он ловко, казалось бы, маскируется под патриотизм…

Из поколения победителей

Хочу рассказать о представителях поколения победителей из карельской половины  нашей семьи. Ко времени моего детства мои дед и бабушка по материнской линии (тверской карел и вепсянка, соответственно), будучи более полувека оторванными от своей языковой среды, уже практически полностью обрусели. Родные языки они почти забыли, демонстрируя отрывочные воспоминания о них лишь во время редких ссор. С нами они общались исключительно на русском. Из их скупых рассказов я знал, что дед Григорий и бабушка Татьяна в Москву приехали еще в тридцатых, завербовавшись на Метрострой, а познакомились – в Ленинграде, куда во времена НЭПа в поисках лучшей доли из деревень (в наши дни уже давно не существующих) перебрались их родители. Перебраться, надо сказать, успели очень вовремя, ибо последующая вскоре сплошная коллективизация наглухо закрыла дорогу в города крестьянам, фактически прикрепив их к земле словно крепостных – колхозникам паспорта до 1970-х гг. были не положены.

Если дед соглашался со своим карельским происхождением (хотя на людях после Финской этого никогда не делал), то бабушка «вепсянкой» себя никогда не называла. Мой вопрос о её родном языке искренне не понимала: «Какой язык «родной»? Не знаю. Просто так  у нас как люди говорили».  (Идентификацию ее языка как вепсского по ряду характерных слов я проведу гораздо позже). Дед и бабушка прожили вместе долгую жизнь, немного не дотянув до «золотой» свадьбы.

Бабушка Татьяна Николаевна Захарова

Бабушка Татьяна Николаевна Захарова

Буквально перед войной бабушка выучилась на курсах вагоновожатых. Но когда враг подошел к столице, она вместе со своими подругами по депо, подобно тысячам и тысячам москвичек, пошла в гражданскую оборону – копала противотанковые траншеи, тянула заграждения из колючей проволоки. А когда врага от столицы отогнали, всю войну водила трамвай. Всегда очень гордилась своими грамотами от Наркомата обороны за «вклад в бесперебойную работу московского транспорта». (Недавно мы отдали их вместе с ее удостоверением вагоновожатой в музей трамвайного депо имени Русакова). Уже после Победы она сделала неплохую карьеру в совершенно иной области – окончив торговый техникум, «доросла» до завмага…

Дедушка Григорий Иванович Захаров

Дедушка Григорий Иванович Захаров

Дед же, когда началась война, несмотря на метростроевскую бронь, пошел записываться добровольцем. Рвался на передовую, но судьба уготовила ему иные (в прямом смысле) фронтовые дороги – как имевшего классность водителя-профессионала (он окончил курсы автодела), его определили в автобат, шофером к замполиту одного из соединений. Пребывание деда в действующей армии пришлось на самый тяжелый период войны: изнурительные оборонительные бои, горечь отступления, скорбь от потерь товарищей, бессильная ярость – враг тогда был сильнее…

Дед почти никогда не вспоминал фронт. На все мои расспросы, бывало, лишь отмахивался: «Подумаешь, был водителем…  Ну, попадал под бомбежки, и что? В окопах «вшей не кормил», в штыковую не ходил. Никаких подвигов не совершал. Просто делал свое дело...».  Конечно, я с детства знал, что дед участвовал в обороне Москвы, что был ранен (на правой руке у него не хватало фаланг нескольких пальцев), что имел награды. Но хоть каких-то подробностей о военных годах от деда впервые услышал только во время так называемой «Перестройки».

В октябре сорок первого

…Как-то в конце 1980-х я заехал поздравить деда (бабушка к тому времени уже умерла) с Днем Советской Армии в полевой старлейской форме. (За пару дней до этого вернулся из командировки в одну из «горячих» точек, кои тогда стали множиться по всему периметру границ Союза с катастрофической быстротой).  Дед, оглядев меня, удовлетворенно крякнул и, надев пиджак с наградными планками, достал «заветную» поллитровку. Под «фронтовые сто грамм» я неторопливо рассказал деду о своих делах, о военкорровской службе, коснулся и сложной оперативной обстановки в южных регионах, где тамошние жители уже открыто винили Москву во всех своих бедах; ругали, на чем свет стоит, «партию и правительство» за провал национальной политики, неспособность навести порядок, нехватку продовольствия, рост преступности, требовали отделения…

– Веры в партию больше нет даже у «старых большевиков»,  того и гляди, начнут громить райкомы и магазины, а заодно и резать «оккупантов», –  резюмировал я.

Дед вздохнул:

– Знаешь, а ведь это всё уже было.

– Когда? Во время «гражданки»? После, во время разгула бандитизма?

– Да, нет, – усмехнулся он, – в октябре сорок первого. Дорога к Победе ведь была совсем не прямой, и далеко не всё было однозначно. Вот, слушай… В середине месяца, помню, возил Йогансона, нашего политрука, в Москву на совещание. Тогда от передовой до здания ЦК было уже лишь часа три-четыре езды. В условиях прорыва немцев на ряде участков фронта партийное руководство готовило экстренную эвакуацию города, отдавало военным и хозяйственникам приказы по соответствующим мероприятиям: минированию метрополитена, мостов, электростанций, подготовке к взрыву плотин и сбросу на наступающего врага вод подмосковных водохранилищ (что было, кстати, эффектно применено), вывозу заводского оборудования, продовольствия, архивов и ценностей, переводу госпиталей на восток. Политработников же высшего звена, по всей видимости, инструктировали, как объяснять в частях перенос линии обороны восточнее столицы и «временный переезд» ЦК и правительства в Куйбышев. Йогансон, конечно, не раскрыл тогда никаких подробностей совещания, носившего, разумеется, секретный характер, но, судя по его мрачному виду, я понял: дела совсем плохи. Переночевав в отведенном месте, на следующий день мы возвращались на фронт по улицам, в буквальном смысле охваченным паникой – слухи, что Москву готовят к сдаче, и что немцы вот-вот будут в городе, быстро распространились среди москвичей. Остановились заводы, закрылись социальные объекты, не работало метро, перестали выходить газеты. Люди, бросив  имущество, «штурмовали» автобусы, грузовики, подводы и рвались на Владимирку, Рязанку, по которым еще можно было уйти на восток. Никогда не забуду гнетущий вид пустых домов, в которые прекратили подавать воду, свет и тепло, разграбленных магазинов, вставших трамваев и троллейбусов, перевернутых машин, валявшихся в беспорядке мешков с песком, мотков колючей проволоки, мечущейся бесхозной скотины, брошенных тюков и чемоданов, кип каких-то бумаг, никому не нужной уже бухгалтерской документации, немецких листовок, завалы битого стекла и арматуры. Порядок поддерживать было некому – военные патрули и милиция куда-то пропали! Но особо поразили меня валявшиеся прямо в кучах мусора тома Маркса, Ленина, бюсты вождей, банковские пачки денег и разорванные партийные билеты!

Я удивленно вскинул брови. (Время сожжения партбилетов в прямом эфире тогда еще не пришло). Впервые слышал столь откровенный рассказ о панике октября сорок первого, да еще от очевидца, и не просто очевидца – от своего деда!

Победить или умереть

Дед между тем продолжил рассказ:

– Когда приехали в часть,  политрук  позволил лишь наскоро перекусить, пока он совещался с командирами, и, несмотря на начавшийся дождь, приказал снова собираться в путь. Видимо, пока не размокли дороги, решил развести партийные «указивки» по нижестоящему политсоставу. Взяв с собой двух автоматчиков сопровождения, мы поехали в наступавшие сумерки…

Уж никак не ожидали мы в такую погоду, да еще в нескольких километрах от линии обороны встретить немецких мотоциклистов. Заметив легковушку, они, естественно, смекнули, что в ней находится какое-то «большое начальство», и с ходу нас атаковали. Скорее всего, это были диверсанты, которым накануне немецкого генерального наступления на Москву была поставлена задача уничтожения наших линий связи и организация диверсий в тылу. Спасло нас то, что после первых выстрелов мы спешно покинули «эмку», заняв позицию в кювете. Машину же немцы буквально через несколько секунд забросали гранатами. Помню, Йогансон, все матерился и кричал мне уничтожить портфель с пакетами, если его убьют (в бою уже пал один из автоматчиков сопровождения). Наверное, постреляли бы нас всех, если бы, на наше счастье, каким-то чудом бойцы из полка, куда мы ехали, не услыхали сквозь ненастье стрельбу, и не подоспели на помощь…

После этого боя, – дед кивнул на руку, – и осталась у меня отметина на всю жизнь.

Перед выпиской из госпиталя (ноябрь 1941-го). Интересная деталь - дед в буденовке, новую форменную шапку-ушанку еще не получил

Перед выпиской из госпиталя (ноябрь 1941-го). Интересная деталь - дед в буденовке, новую форменную шапку-ушанку еще не получил.

В госпиталь во Владимирскую область попал в самом скверном настроении, несмотря на то, что политрук представил меня к внеочередному званию. Как Москва? Неужто, и вправду отдадут? Но скоро до госпиталя дошли слухи: Сталин остался в Кремле, порядок и функционирование городской инфраструктуры восстановлены. Вновь прибывшие раненые рассказали, что и ситуация на фронте стабилизировалась: фашисты, хотя и продвинулись к столице на расстояние одного танкового броска, но все же были остановлены на последнем рубеже. Как-то отлегло от сердца. Ну, а после того, как 7 ноября на Красной площади провели праздничный парад, окрепла уверенность: Москва выстоит! Кстати, накануне  той годовщины революции я и подал заявление о вступлении в партию… И не потому что верил в какой-то марксизм-ленинизм, коммунизм как «счастье для всего человечества» в стиле довоенного пропагандистского бреда, что «немецкий рабочий в солдатской форме не будет стрелять в братьев по классу и повернет оружие против своих эксплуататоров». Не потому что был ярым фанатиком-сталинистом. Не потому что простил большевикам «раскулачивание» родни и их ссылку. Мотивация была совсем иная: понимаешь, это был некий символ веры в грядущую Победу Родины. Потому что знал: немцы коммунистов, как и евреев, в плен не берут. И лично я был теперь просто обязан или победить, или умереть.

Среди огнеборцев

…Но на фронт деда, как имеющего увечье, больше не взяли. Уж не знаю, какими правдами-неправдами, но он добился права остаться в строю: по выписке из госпиталя в конце ноября старшего сержанта Григория Захарова направили на тыловую службу – в московскую пожарную охрану, где тогда остро не хватало шоферов. Впрочем, «тылом» прифронтовую Москву конца 1941 – начала 1942 гг. можно было назвать лишь условно. Бои на ближних подступах (по одним данным, немецкие бронетранспортеры и мотоциклы прорывались до Химкинского моста, по другим – до Сокола), обстрелы (до нашего контрнаступления) вражеской дальнобойной артиллерией московских пригородов, нескончаемые налеты фашистской авиации… Особенно страдал город от налетов. Взбешенный поражением Вермахта в наземном сражении за Москву фюрер приказал стервятникам Геринга «сжечь большевистскую столицу с воздуха». К тому времени немцы убедились, что мелкие зажигательные бомбы и возникающие от них пожары быстро ликвидируются самим населением, поэтому стали использовать фугасы и комбинированные бомбы больших калибров. Это значительно осложняло работу пожарных. Часть, куда получил назначение дед, находилась в Черкизове. Выезды на место пожаров следовали и днем, и ночью. Тушили жилые дома и административные здания, госпитали и школы, нередко – под продолжающейся бомбежкой.

Наиболее запомнился деду (про службу пожарным он, кстати, вспоминал гораздо охотнее) пожар на станции Лосиноостровская (в то время – ближний пригород).  Дед говорил, что это было тяжелейшим испытанием для всех московских огнеборцев: пожар был таких гигантских размеров, что его прибыли тушить со всех пожарных частей города. Утром 30 декабря вражеским летчикам удалось поджечь станцию, где скопилось огромное количество составов. Борьба с огненной стихией велась в сложной обстановке: стоял сильный мороз, и для тушения не хватало воды – она просто замерзала. А рядом продолжали греметь взрывы – горели воинские эшелоны с боеприпасами. Пренебрегая опасностью, исключительный героизм проявляли машинисты, отводившие в стороны составы с горючим, боеприпасами, иначе пожар мог приобрести масштабы поистине общегородской катастрофы! Пожарные вытаскивали из огня раненых из санитарных поездов, спасали продовольствие, народно-хозяйственные грузы, прибывшее теплое обмундирование для фронтовиков. Огонь удалось ликвидировать лишь на следующий день, в канун нового, 1942-го года. В той схватке со стихией погибло самое большое количество огнеборцев столицы за военные годы…

В числе особо отличившихся деда наградили тогда грамотой Верховного главнокомандующего. (Дед за Великую Отечественную войну будет также награжден и несколькими медалями, а Орден Отечественной войны, в числе других ветеранов, получит уже позже – к 40-летию Победы).

…После войны дед на Метрострой уже не вернулся – так и остался водителем  пожарного расчета, отдав службе в пожарной охране сорок с лишним лет. К слову, отсутствие нескольких фаланг на пальцах никогда не мешало ему быть классным водителем. Едва ли ни до глубокой старости он мастерски водил машину. До конца своих дней (дед даже застал немного новый век) сохранял здравый ум и активность, работал в районном совете ветеранов…

Более сорока лет потом отдал он службе в пожарной охране

Более сорока лет потом отдал он службе в пожарной охране.

 

Валя-Белочка

В такую вот трехлетнюю кроху немцкие сверхчеловеки стреляли с самолета...

В такую вот трехлетнюю кроху немецкие сверхчеловеки стреляли с самолета...

Кстати, из-за войны я мог бы никогда не родиться. В июне 1941-го бабушка с трехлетней дочкой Валей-Белочкой (так на всю жизнь прозвали её из-за ослепительной белизны волос) в отпуск поехала навестить своего брата Сергея, который жил в Петрозаводске. Там их и застала война. После немалых раздумий было решено возвращаться в Москву. В пути они несколько раз попадали под бомбежку, а маленькая Валя навсегда запомнила лицо немецкого летчика, который из пулемета расстреливал пассажиров, бросившихся врассыпную из вагонов… Каким-то чудом, с многочисленными пересадками,  через Ленинград (где тогда тоже жила родня)  бабушке с мамой удалось добраться до дома. А нашей питерской и петрозаводской родне не повезет – большинство погибнет на войне и в блокаде.

Бабушкин брат Сергей пропадет без вести, другой же ее брат – Николай – попадет в плен к финнам, да так и останется у них после войны, а затем переберется в Швецию, боясь возвращаться… В семье говорили, что в конце 1950-х от него даже приходило несколько писем из Стокгольма. Что с ним потом стало? Бог весть…

Валя-Белочка выросла и поступила в медицинский

Валя-Белочка выросла и поступила в медицинский.

А Валя-Белочка выросла и, годы спустя, стала врачом и моей мамой, познакомившись в начале 1960-х гг. с моим будущим отцом Юрием, потомком выходцев из Речи Посполитой,  на вступительных экзаменах в медицинский... Но это уже совсем другая история.